Аацинские водопады: Ожившая легенда

  
 

С.Маркевич

ОЖИВШАЯ ЛЕГЕНДА

(Аацинские водопады)

    На протяжении двух последних лет я несколько раз слышал о белой буйволице, свободноходящей в горных лесах и урочищах, протянувшихся от окрестностей Нового Афона до священного Дыдрыпша, приносящей счастье тем, кто хотя бы увидит её, и знаменующей благие и мирные скорые перемены в жизни всего мира, как широкоизвестный символ наступления новой эры – Эпохи мира и гармонии Божественного Женского Непорочного Начала[1]. Ведь согласно чеченской легенде, белая буйволица живёт на седьмом морском дне, но море есть перевёрнутое Небо[2], вот и получается, что в этом уникальном животном обитает один из добрых могущественных Небесных духов! В этом вопросе чеченцы вполне единодушны с североамериканскими индейцами, особенно племенем Сиу из Дакоты. Абхазы также не отстают от них, почитая и наделяя многими мистическими свойствами, всех своих белых копытных. И даже просто вероятность появления белого буйволёнка, да ещё девочки, всего лишь один к 10 миллионам[3]!..

    Последней каплей, толкнувшей меня к поискам Белого Чуда, послужил визит моих давних приятелей из Москвы, с упоением открывших мне своё горячее желание встретиться с абхазской носительницей Великих Пророчеств. Решение было принято быстро. И вот мы, предварительно договорившись, в их машине едем в сельскую усадьбу нашего хорошего знакомого и одного из соучредителей турфирмы «Аацы», где в 150-летнем доме живут четверо его сыновей, их родной дедушка Георгий и добрый конь Патрик.

    Повернув с трассы Новый Афон – Гудаута и проехав около шести километров по асфальту до административного центра одноимённого с турфирмой села и далее ещё полстолько же по грунтовой дороге, наш микроавтобус поздним утром въехал, наконец, на покрытый низкой зелёной травкой в обрамлении орехово-фруктового старого сада большой двор агъара0а их родовой усадьбы, где нас поджидал наш Гиви. Наскоро перекусив, мы пересели в его старенький, чёрный, полугрузовой фордовский джип-фургон, похожий на броневик. Двигатель взревел и мы покатились дальше к местам заповедного урочища реки Аапста с красивейшим ущельем, водопадом и тихими заводями, где царствуют косяки форели и лососи, два раза форсируя её на галечных отмелях.

Река Аапста в нижнем (слева) и в верхнем (справа) течении.

    Вот доехали. Перед нами небольшая речная заводь, где можно купаться. На живописном берегу расположен балаган-пацха. Рядом с ним большая синяя палатка-навес, где устроен общий обеденный стол. Это начало и конец маршрута. Туристический УАЗик уже привёз «искателей приключений» из Пицунды, которые сердечно приветствуют нас.

    Сам Гиви и его друзья вместе с их взрослыми детьми и в этот раз постараются качественно обеспечить объявленный ими турсервис, а именно катание на резиновых лодках по речной теснине с берегами, почти соприкасающимися на двадцатиметровой высоте, рыбную ловлю, катание на лошадях, ну и, конечно же, приготовление нехитрого обеда, который всегда ждёт изголодавшихся путешественников после похода к Аацинским водопадам и многократных купаний. Все взяли заблаговременно приготовленные ореховые посохи и тронулись по предгорью к водопаду через лес: сначала грабовый, потом буковый, затем самшитовый со свисающими бородами из мха.

 

 

     Раньше, до махаджирства, здесь жило довольно много людей, потому в лесу попадаются заброшенные, точнее оставленные переселенцами большие плодоносящие виноградные лозы нашей знаменитой «Изабеллы» и «Качича», часто даже вросшие в стволы деревьев, а также сладкие груши, инжир… Тропа проходит мимо 180-летнего, вполне сохранившегося двухэтажного деревянного дома, собранного из каштановых досок без единого гвоздя и украшенного резьбой по дереву греческими мастерами. На его нижнем этаже можно увидеть деревянные колоды и другие древние виноградодавильные и винодельные приспособления. Впрочем, греческое деревянное кружево часто украшает старые усадьбы аацинцев. И дом деда Гиви в этом смысле не является исключением.

 

 

    Подкрепившись фруктами из заброшенного сада, можно двигаться дальше в путь среди удивительных видов и пейзажей.

 

 

    Чего стоят, например, толстенный граб в виде буквы «Т», который так и приглашает влезть на себя, или заросли лопуха с почти полуметровыми листьями, похожими на листья мать-мачехи!..

 

 

    Преодолев гористый холм и перейдя по мостику из брёвен через ручей, выходим к лесному озерцу, которое питает тоненькой струйкой малый водопад со скалы. Обходим её и всем открывается царящий здесь, величественный большой Аацинский водопад, низвергающийся с той же скалы в природную запруду и из неё далее хрустальным потоком впадающий в покинутую нами Аапсту, к которой мы снова вернулись. Здесь, в верховьях, она имеет другой характер и течёт уже не так как внизу – спокойно, среди галечных отмелей. Здесь она зажата скалистыми берегами и потому быстрее и течение её постоянно омывает большие валуны, образуя то тихие и довольно глубокие заводи, то небольшие пенистые пороги…

 

 

    Гиви привычно показывает всем пример мужества, первый входя в озерцо под водопадом и плавает в нём, несмотря на всего лишь девятиградусную температуру воды. Некоторые из туристов следуют его примеру, но все стараются хотя бы омыть в ниспадающих из запруды струях своё лицо, ноги и руки и, причастившись чистейших сладких вод, собравших в себе всю силу Кавказских гор и пещер, надолго заряжаются бодростью!

 

 

    И вот все снова собрались вместе и решают кто и каким маршрутом будет возвращаться к базе. Слишком миниатюрных, робких или просто неуверенных в своих силах ждёт подъём и спуск по только что преодолённой дороге через предгорье, наиболее решительные двинутся вниз по реке через валуны, неоднократно форсируя её. Вот где им здорово пригодятся взятые с собой ореховые посохи – ведь камни на дне скользкие и выбирать путь придётся на ощупь, правда в самом глубоком броде вода не замачивает ног выше половины бедра! Так что надеваем купальные шлёпанцы и храбро спускаемся по реке, иногда слегка прыгая с валуна на валун, подстраховывая себя посохом, иногда идя по прибрежной гальке, иногда бредя по мелкой воде вдоль берега. Ну до чего же красиво и здорово, когда возле твоих ног буквально кишат и снуют мальки и даже проносятся целые косяки форели. Вот серебристая рыбка скользнула по ноге идущей передо мной девочки с золотистыми волосами, немного испугав её. А вот в заводи навстречу нам проплыла большая рыба, сверкающая голубизной с огненно-пламенными пятнами вдоль средней линии грациозного тела. Ну как такую красоту можно ловить и есть… Правда группа рыбаков с удочками, которую мы повстречали, наверняка думает иначе. Ну, как говорится, каждому своё…

 

 

    Берега становятся всё выше и скалистей, а река всё уже, всё быстрее и валуны всё больше. Самый трудный брод – последний перед глубокой водой в ущелье, за которым ждёт гостеприимная база.

 

 

    Но верные посохи помогли преодолеть и его без всяких нежелательных неожиданностей. Здесь на галечной косе уже ждут две двух- и одна трёхместная резиновые надувные лодки и мальчик, который привёл их.

 

 

    Там мы рассаживаемся, берём абхазские вёсла, похожие на лопатку для варки абысты (мамалыги), только большие, и, подгребая, двигаемся по тёмному ущелью. Его своды почти смыкаются над головой, а по левую сторону даже имеется довольно большой грот.

    Ореховые посохи пригодились и здесь – отталкиваться от скалистых стен, не допуская, чтобы камни царапали резину лодки. И вот, наконец, свет в конце «тоннеля». Выплываем из теснины по другую её сторону. Оставив лодки на галечной косе и преодолев ещё два небольших брода, выходим на берег прямо против балагана, где для всех уже накрыт вкусный стол с нехитрым угощением. Здесь есть и натуральное абхазское самодельное вино, и хрустальная холодная вода, и сыр, и шашлык, и салат из свежих огурцов с помидорами, только что собранными на усадьбах «хозяев маршрута».

 

 

    Те, кто выбрал возвращение по берегу, вернулись раньше нас и уже выкупались после путешествия в речной заводи. Они нас ждут. Все вместе садимся за стол и утоляем голод, хотя, как ни странно, насыщаемся гораздо быстрее, чем думали.

 

 

    Ну а теперь до заката Солнца и возвращения по домам можно купаться, кататься на лошадях и на тех же резиновых лодках, хотя последние первыми оккупируют, конечно же те, кто возвращался по суше.

 

 

     Я с моими москвичами Пашей и его сыном Лёней взяли трёх лошадок и поехали верхом по дороге к усадьбе Гиви, желая выехать на большие галечные отмели нижнего течения Аапсты. Лошадки очень послушные и смирные. Доехали. Спешились. Осмотрелись. И, о чудо, как бы из лучей заходящего Солнца на нас вышла белая буйволица с цилиндрическим колокольчиком на шее. Идёт совершенно доверчиво, бесстрашно. Вот остановилась, помахала головой с большими, загнутыми назад рогами и, в этот момент, нам удалось её сфотографировать. Хотели подойти ближе, чтобы хоть прикоснуться, но она не подпустила. Повернулась и как вышла, так и исчезла, шагнув за куст зарослей ежевики в лучи заходящего Солнца.

 

 

    Мы снова сели на наших лошадей и вернулись на базу, думая уже только об этом удивительном событии и в тихом умиротворении ожидая проявления таинственного благословения. Скоро Гиви позвал нас снова загрузиться в его «броневик» и доставил на усадьбу к своему деду…

    После вечернего чая мы «без задних ног» заснули на втором этаже его гостеприимного дома. И долго спали как младенцы, может быть за много лет не тревожась о завтрашнем дне и не строя планов на будущее, видя во сне чудесную белую буйволицу, опускающуюся на нас с голубого неба Земли как огромное белое облако, чтобы напоить нас своим молоком, преображая к новой бесконечной жизни.

 

 

* * *

    А теперь не можем не привести удивительный рассказ, взятый из сайта http://www.valar.ru/ (конкурс 18, рассказ 8, автор Shahi) на ту же тему, который вряд ли кого сможет оставить равнодушным!

 

 

СЛАДКОЕ МОЛОКО БЕЛОЙ БУЙВОЛИЦЫ

 

Славься во времени, первый из жрецов Зетта, накрывший мир светоносным плащом!

Ураганом рвущий ложных богов, в щепу крушащий гнилых идолов....

Дождем истины орошающий пустынную сушь безверья...

Запретивший называть тебя братом...

О, Владыка Мира! О, Великий Теццорир!

Да не иссякнет в чреслах твоих драгоценное семя потомка Сияющего Бога...

Да пребудут в отраде и здравии жены твои, неустанно принося сыновей...

Радуюсь, что ты снизошел до моей просьбы и разрешил накануне казни выдать перо и бумагу, и теперь я смогу объяснить, почему нарушил твою волю. Да, это будет попытка объяснить, а не оправдаться.

Начну исповедь с утра семнадцатого дня месяца Большой Воды, когда я привел вранов в Несту. Как повелел ты, Великий Теццорир.

Мы одолели перевал, и перед нами открылась долина, из сердца которой тянулись к небу могучие башни и высокие стены крепости. Ты побывал в Несте, Теццорир, и тоже оценил мощь этих укреплений. Враны нашли путь вниз, и черный поток, как лава, медленно и неуклонно двинулся по дороге, петляющей, как росчерк кнута. Вороненая сталь кирас и шлемов блестела в свете открывающегося глаза Зетта; вороновыми крылами реяли плащи с нашивками черненого серебра. Ты помнишь моё войско, Теццорир, ты всегда гордился им. Так же, как и я сам.

Мне вспомнился зимний вечер нашего детства, игры при свете очага и наставник Дауссаз, читающий свиток с древней легендой о чудесном городе в горах, который заселен племенем, не почитающим Зетта. Мужчины там сильны и храбры, женщины прекрасны, а если война – сражаются наравне с мужчинами. Этот город не могли покорить никакие завоеватели, и всякий раз по таинственным причинам бежали оттуда, а разгромленный город опять становился самым красивым на свете, расцветал, как высохший цветок горолазки после дождя. «Горолазка – это колючка, растущая высоко в горах на голых скалах», – пояснил Дауссаз. – «Обычно неприметная, после ливней она цветет большими яркими цветами».

«Клянусь, я найду этот город, уничтожу неосветлённых, не почитающих Зетта, а стены и башни сравняю с землей», – сказал ты, Великий Теццорир, и взмахнул игрушечным мечом.

«Зачем же уничтожать город, если он прекрасен?» – возразил я.

«Ладно», – ответил ты, нахмурив брови. – «Я истреблю неосветлённых, а сам город подарю тебе, брат мой Гьелл». И я понял: ты сдержал свою клятву.

Неста томилась, как пленная царевна, в ожидании меня, своего нового господина, стыдливо прикрывая бело-голубую наготу прозрачным покрывалом туманной дымки. Замыкающие враны погнали впереди себя рабов, тех, что восстали против тебя, Теццорир, в Таххе-Таусе и были захвачены нами в плен. Я тронул поводья и направил коня следом за ними.

То, что сквозь туман виделось полями, садами и виноградниками, расчерченными змейками ручьев и каналов, на деле оказалось скатертью для вороньего пира. Крестьянские дома стояли пустыми и разваленными; одинокие коровы и овцы брели по пепелищу, горестно мычали и блеяли.

Я был уверен, что ты, Теццорир, оставишь гарнизон до нашего прихода и был удивлен, что твои люди не вышли навстречу; городские ворота, несмотря на ранний час, были распахнуты настежь, мост опущен. Впрочем, сразу выяснилось, что запирать было нечего – жалкие остатки створов и решеток лежали на земле, на сгоревшем дереве застыло оплавленное железо; дело твоих огненных рук, Великий Теццорир.

Пленная царевна оказалась мертвой, более того – смердящей. На улицах среди трупов бродили и спали пресытившиеся собаки, шакалы и горные львы. Они и еще стервятники вяло расходились-разлетались в стороны при нашем появлении.

Мы спешились, потому, что лошади волновались, чуя диких зверей. Я шел впереди вранов и расчищал путь священным огнем Зетта из ладоней. Верещали попавшие в пламя животные и птицы; серым снегом парил липкий пепел, забивался в рот и слепил глаза.

Ты удивишься, но, несмотря на столь ужасные обстоятельства, я был очарован Нестой. Среди разрухи и тлена чудом сохранились островки нетронутой твоим приходом, Теццорир, словно замершей, жизни. Особняки, утопающие в садах, терпеливо ждали хозяев. Обходя город, мы не встретили ни одной бедной лачуги, лишь зажиточные дома и дворцы. Здесь процветало ткачество – на изгородях, скамьях и просто на дорожках садов возлежали пестрые ковры. На них небесный азур, изумрудная зелень, облачная белизна, кровавая киноварь переплетались в волшебные узоры. По мастерству ткачам не уступали гончары – их горшки, кружки и кувшины радовали глаз тонкой росписью, стены многих домов были украшены изразцами, дорожки садов выложены цветными плитками, всюду расставлены керамические светильники. Кузнецы тоже были на высоте – кованая паутина кутала строения, набережные и мосты. Но более всего меня покорила работа зодчих и каменщиков.

Чего не было в Несте, так это святилищ Зетта. Ни единого. Сколько я не искал глазами круглые купола с длинной башней в середине, так и не увидел. И неосветленные не могли укрыться в храме от твоего гнева, Теццорир, ибо храма не было.

Мы вышли из города через северные ворота, над которыми блестели позолоченные фазаны, и наткнулись на огромную, недавно выкопанную яму. На дне лежали незасыпанные мертвые тела, неподалеку были сложены бревна для огромного костра. Сейчас я понимаю, Теццорир: с людьми, оставленными тобой в Несте случилось то же, что и с нами, и они ушли, не закончив погребения.

Огненная мощь Зетта неисчерпаема, но человек, увы, не может использовать ее безгранично. Я чувствовал слабость, как в начале выздоровления после тяжелой раны. Ты сам знаешь, как это бывает, Теццорир, хоть ты гораздо сильнее и выносливее меня. Дальше пришлось обходится без огненных ладоней. Вот когда пригодились пленные рабы. Подгоняемые вранами, они складывали тела на подводы и отвозили к фазаньим воротам – на погребальный костер твоих павших воинов, Теццорир, и в котлован остальных. Была в череде мертвых тел странность, которую я заметил, но которой я не придал значения. Были трупы отроков, молодых и зрелых людей, стариков и грудных младенцев. Не было только...

Но обо всем по порядку.

Странная вереница событий, подготовившая исход из Несты, началась, когда я находился возле одного из домов, наблюдая за рабами, достающими трупы из подвала. Сквозь доносившееся из соседнего сарая отчаянное млеяние голодных недоенных коз, крики вранов, свист хлыстов, явно слышался звук, напоминающий пение без слов. На празднике в храме Зетта я назвал бы его красивым и печальным, но в тот миг оно было невыносимым. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть сгустки чёрной крови на обглоданных крысами телах, зажать уши, чтобы не слышать тоненькое пение и всхлипы. И бежать, бежать прочь из Несты.

И враны услышали пение. Они быстрее нагрузили повозку, чтобы уйти самим и увести встревоженных лошадей.

Последние враны вернулись в Несту, когда закрылся ослепительный глаз Зетта; натужный скрип возвестил, что фазаньи ворота заперты.

Мои людям нужно было хорошо отдохнуть. Из погребов выкатывались уже ненужные хозяевам бочонки с вином. Прямо на мостовых, все еще покрытых жирным пеплом и засохшей кровью, разводились костры и жарились туши быков и баранов, их аромат мешался с долетавшим из-за крепостных стен запахом гари погребального костра. Я ещё раз обошёл Несту вместе с дозорными и отправился спать. Следуя великому правилу никогда не ночевать в лучших покоях, особенно если это покои поверженных владык, я выбрал для ночлега башню, примыкающую к дворцу; там под крышей было просторное помещение с книгами и диковинного вида приборами, должно быть, для наблюдения за звездами.

Устроившись на соломенном тюфяке, я закрыл глаза и сразу уснул. В сон пришли сегодняшние мертвецы. Они стояли молча, не шевелясь, устремив на меня невидящие глаза. Старики и молодые, женщины и мужчины, грудные младенцы. Не было среди них только... Впрочем, к моему рассказу этот сон отношения не имеет.

О-о-охм... О-о-о-охм...

Я проснулся внезапно, ощутив чье-то присутствие. Сжал рукоять меча, вскочил и огляделся. Вокруг шла обычная ночная жизнь: порхала мошкара, трепетала паутина, шелестели летучие мыши. Мертвенный свет тёк в открытые ставни, освещал башню изнутри и терялся в перекрытиях кровли. Здесь, в горах, светила казались огромными и близкими, казалось: протяни руку и сорвешь гроздь звездного винограда или дотронешься до следов, оставленных на небе копытами строптивой жены Зетта, после того, как она была превращена в корову, а ее имя навек предано забвению...

Людей в помещении не было, но ясно слышались тяжелые вздохи, приглушенные, словно доносившиеся из-за перегородки. Я прошелся вдоль стен, простукивая их в поисках пустот, но всюду глухой звук свидетельствовал о равномерной толстой кладке. Вздохи прекратились, раздались шаги и голоса. Слов было не разобрать, пока я не услышал над самым ухом: «Пойдём!».

Признаюсь честно: меня била дрожь; как тогда, при звуках тоненького пения, хотелось оказаться подальше от странного места. Но, словно повинуясь зову, я двинулся вслед за удаляющимися шагами. Путь был один – вниз по винтовой лестнице. На каком-то повороте я увидел две прозрачные тени в длинных одеяниях, с волосами, развевающимися, как на открытом ветру. Самым страшным, поразившим меня и вогнавшим в холодный пот был малый рост призраков, казалось – они карлики, достигающие мне лишь до пояса. Тени не шли по лестнице, а двигались по особому пути и исчезли из виду, растворившись в стене.

Охранники, дремавшие внизу у входа, никого не видели и не слышали. Я уже собирался вернуться в башню, но тут прибежали солдаты и доложили, что в покоях владыки Несты обнаружился человек.

Он спокойно ждал нас – мальчик лет тринадцати-четырнадцати в белой рубахе до пола, с длинными светлыми волосами, с цветочным венком на голове. Его звали Селгос. Он сказал, что рядом с Нестой есть волшебные сады, туда нельзя дойти, но можно попасть. Там в травах пасётся большая белая буйволица, чьё молоко не только вкусное и сытное; испившие его открывают свое сердце для любви. В волшебных садах остались люди, которые хотят вернутся в Несту, а нам предлагают уйти, иначе...

– ...иначе мы будем вынуждены объявить вам войну!

– Мы уйдем из Несты и не будем с вами воевать, – ответил я, – если люди, вернувшиеся из садов, построят храмы и будут поклоняться Зетту. И ты станешь первым, кто даст обет Сияющему.

– Нет! Это невозможно, – отвечал он так твердо, словно был не безусым юнцом, а старым волхвом, всю жизнь в исступлении целовавшим ноги поганому истукану. Это были его последние слова…

Возможно, посылая для переговоров мальчишку, вояки из волшебных садов рассчитывали на мою жалость, но они просчитались. Я хотел знать не только то, что хотел рассказать сам Селгос, но и все остальное. И главное – как попасть в те сады.

Он молчал, когда его истязали, и лишь стонал сквозь зубы, пока тонкая огненная струя из моей ладони медленно выжигала на его груди сияющий глаз – знак Зетта.

Мы оставили Селгоса умирать в пустой сокровищнице, более подходящего помещения для темницы не нашлось, и я отправился в дворцовые покои, чтобы спокойно обдумать слова мальчишки. Но подумать мне не дали.

– Они хотели уйти!

Я выходил в парадный зал дворца, когда враны приволокли и бросили к моим ногам троих. Я и не понял сначала, что передо мною тоже враны; они были в разодранной одежде, без доспехов и оружия.

– Моя кузня простаивает, а руки истосковались по молоту; отпусти меня домой, царевич Гьелл! – взмолился один из них.

– А меня ждет невеста, я обещал вернуться к ней в конце месяца Большой воды, – сказал другой.

– Мои родители стары и немощны, мне нужно заботиться о них, – рыдал третий.

Я был поражен. Я и подумать не мог, что среди воинов, готовых повиноваться любому моему приказу найдутся беглецы. Враны уволокли предателей в сокровищницу, туда где сидел мальчишка из волшебных садов, а, вернувшись, доложили, что Селгос исчез. Но я уже ничему не удивлялся.

Не удивился и глухому шепоту, словно кто-то сказал, зажав рот ладонью:

– Пей, нам надо поговорить с тобой.

Белая струя полилась прямо из воздуха в кубок, стоящий на столе, наполнила и исчезла. У жидкости был почти неощутимый запах парного молока.

Ты спросишь, Теццорир, зачем же я выпил его? Отвечу так: до того мига у меня никогда не было причин усомнится во всемогуществе сияющего Зетта, в его огненной силе, и в том, что заговоры против ядов, и магических напитков сделают свое дело.

Молоко оказалось густым и сладковатым на вкус.

Парадный зал дрогнул, как отражение в воде, и неспешно растворился, пустив на свое место деревья и траву.

Меня обступили дети разного возраста, одетые, как Селгос, в туники и тоже с венками из цветов.

– Ты главный среди чужеземцев, поэтому мы будем говорить с тобой, – сказал рыжеволосый мальчик с веснушками на вздернутом носу, который был постарше остальных. – Зачем вы сделали больно Селгосу? Он пришел к вам с миром. Вы не приняли нашего предложения и мы объявили войну.

Я внимательно огляделся и не увидел никого, кроме ребятишек. Неужели, это они собрались воевать? И невольно усмехнулся, представив дивную картину: сопливые детки размахивают веночками против стрел и мечей.

– Что ж, назначим день сражения. Может, завтра на рассвете? Или вы любите спать подольше?

– Поздно, – был мне ответ. – Вы уже проиграли. Твои воины выпили молоко Мамиллы и теперь они не будут нападать и грабить. И ты тоже стал таким же как они. Нам очень жаль – вы не сможете выжить в своем мире. Но выбора не было. Мы хотим, чтобы ты передал своему владыке, что покорить Несту невозможно. Пока существуют сады Мамиллы, ноги завоевателей не будет в Несте.

Пока существуют сады Мамиллы – это он правильно сказал. Я догадывался, как можно уничтожить это дивное место. Только быстрее, быстрее и потом вернуться и предупредить оставшихся вранов, чтобы не пили они молоко, появляющееся ниоткуда.

– Хорошо, – сказал я. – Но мне нужно убедиться, что ваш Селгос не солгал. Хочу посмотреть на белую буйволицу.

– Пойдем, – легко согласился рыжий мальчуган. – Если тебе так важно увидеть Мамиллу, мы проводим к ней.

Ты хочешь знать, Теццорир, какие они, эти сады? Разочарую тебя: там все, как в обычных садах, разве что оттенки ярче и чище: под небесным азуром в изумрудной зелени облачная белизна и кровавая киноварь цветочных бутонов. Впрочем, я подозреваю, что чудес в садах немало, просто они не спешили показываться мне – случайному чужеземцу. Но кое-что я видел. Видел, как младшие дети, розовые крохи, не понимающие пока, какая страшная участь постигла их родителей, резвились в воздухе, летали наперегонки с бабочками и птицами.

Еще в саду были говорящие деревья. Одно из них я расспросил о садах и узнал, что взрослым попасть сюда можно только по желанию Мамиллы, и то ненадолго. Зато Мамилла любит, чтобы рядом с ней были дети. И едва малыши начинают ходить, матери с радостью отправляют их в волшебные сады, где нет холода и жары, болезней и ядовитых змей. А когда дети подрастают, вступают в отрочество, то возвращаются к родителям и учатся ремеслам...

В конце пути я увидел огромное – в три человеческих роста – облако белесого тумана, очертаниями более всего напоминающее рогатую буйволицу с опущенной головой, словно пасущуюся на зеленой траве. Рядом с тем, что казалось выменем, раздувшимся от молока, стояли малыши с кружками и смотрели на меня с любопытством, безо всякого страха.

Лязгнул клинок, покидая ножны. Мое верное оружие, закаленное в крови неосветленных, заклятое лучшими жрецами. Я был уверен, что заговоренный меч в состоянии справится с какой-то – пусть даже волшебной – буйволицей. А если не поможет сталь, придет черед огненных рук.

Но вот, что значит быть отравленным сладким парным ядом – я не смог вонзить свой меч в белую тушу. Прежний царевич Гьелл исчез, выпорхнул из моего тела черной птицей, и на его место пришел другой человек, которого не волновали храмы Зетта и чужие сады с белой буйволицей, он хотел лишь одного – вернуться домой к женам и детям.

Буйволица перестала жевать траву и подняла голову; из облака, как из-под пушистого меха стали видны глаза. Это не был взгляд животного, это не был и человеческий взгляд. Всезнающий разум глядел на меня с сочувствием и пониманием. Так мы стояли и смотрели друг другу в глаза, пока сады не растаяли. Я увидел, что стою у подножья горы, круто уходящей вверх, где-то очень далеко виднелись стены Несты. Из скалы сочился родник, вокруг лежали цветы, я понял: здесь капище Мамиллы. Увядшие листья, засохшие лепестки, рассыпающиеся, как пепел... И вдруг свежие бутоны. Белоснежные и кроваво-красные, причудливой формой похожие на твою императорскую корону, Теццорир. Я хотел поднять цветок за стебель, но больно укололся шипом и понял, что передо мной горолазка. И тут же я уловил движение где-то сверху, на скале.

Я поднял голову и увидел над собой Селгоса. Теперь он был в штанах и куртке, волосы коротко стрижены, в руке сжат короткий меч. Его взор сверкал решимостью; мальчишка приготовился прыгнуть вниз и вступить со мною в схватку.

Но я подал ему знак, что ухожу. И в подтверждение этому положил на землю меч: свою дань Мамилле. И направился в Несту: у крепости и садов теперь появился защитник, а нам пора было уходить. Что мы и сделали – враны и я выехали из Несты, чтобы никогда туда не возвращаться.

Дети, выжившие благодаря волшебным садам, со временем вырастут, вернутся в Несту, заведут своих детей, чтобы возродить жизнь небольшого города. Города, где в переплетеньях мостов, башен, арок, похожих на узоры пестрых ковров, осталась частица моего сердца.

Сейчас, написав тебе послание, Великий Теццорир, и тем самым выполнив волю детей из волшебных садов, я понял, что их желание наивно. И молока Мамиллы не хватит, чтобы напоить весь мир. Поэтому я сжигаю письмо.

Бумагу в пепел, голову под топор, и ты никогда не узнаешь, о, брат мой Теццорир, почему завоеватели бегут из Несты, а сам город поднимается из тлена и золы, из крови и руин, и расцветает, как высохший цветок горолазки после дождя.



[1] http://www.spiritofmaat.ru/earth_sky/greatexperiment2.html

www.emissaryoflight.com

[2] http:/kiaraz.org/page108/

[3] http://www.pravuzor.ru/home.php?printable=Y&cat=814&sort=price&sort_direction=0&page=5

http://dreamrover.livejournal.com/6109.html